Гопаштами


Русское слово прах означает одновременно «пыль» и «останки». Пыль в этом мире всегда напоминает о тлене, гибели и разрушении. «Из праха вышли, в прах вернемся«. Пыль — символ трагической временности бытия. В мире, где все обречено на гниение и тлен, мы дышим пылью, пьем ее с водой и носим на подошвах. Незримо и незаметно вездесущая пыль накапливается в наших легких, въедается в ткани нашего тела, забивает артерии, делает хрупкими кости и в конце концов толстым слоем оседает на нашем сознании, скапливаясь в глубоких подвалах памяти. Именно ее, пыль времени, разумные люди каждый день стирают с зеркала своего ума: чето дарпана марджанам…

 

Но есть одно место на земле, где пыль считается драгоценной. Катаясь в этой пыли, посыпая ее себе на голову и даже добавляя в пищу, люди становятся чище. Пыль эта славится своими целебными свойствами — говорят, что она может исцелить от сердечной недостаточности, чесотки вожделения, изжоги материальных привязанностей и даже от проказы телесного самоотождествления. Но главное, что эта пыль может даровать тем, кто честно служит ей, бессмертие. Место это называется Врадж, что в переводе с санскрита значит «кочевье».

«Врадж» значит «место, не имеющее заборов и границ». Обычно люди сами втискивают себя в жесткие рамки, строят вокруг себя заборы, загоняют себя в загоны и стойла, но Врадж — это земля абсолютной свободы. Почему-то людям кажется, что счастье можно обрести только в загоне. Hо жажда счастья безгранична, так же как и само счастье, для которого мы созданы. Привести нас в эту землю, где нет заборов и границ, может только интуитивная, ненасытимая, незаглушимая, дарующая бесстрашие жажда истины, которую люди называют верой и которая ведет человека по жизни как компас. Тем, кому удается заглушить в себе жажду истины, навеки остаются в своем загоне и ведут пресную, спокойную, размеренную суррогатную жизнь, как тараканы, забившиеся в щель. Но тем, кому вера помогает побороть страх, открываются безбрежные просторы Враджа.

Некогда во Врадже жило кочевое племя пастухов. Их несметные стада паслись на лугах и в рощах, росших по берегам реки Ямуны. Коровы удобряли землю молоком, сочившимся из полного вымени и навозом, а пастухи, лежа в тени кадамбовых деревьев, играли на бамбуковых и тростниковых дудочках. Коров было много, но все они — как одна — наталкиваясь на камень, тотчас принимались долбить его своими копытами до тех пор, пока камень не превращался в пыль. С тех самых пор здесь почти не осталось камней, а мягкая пыль, созданная терпеливыми коровами, приобрела целебные свойства.

Вот как это случилось.

Единственному сыну предводителя племени пастухов Кришне исполнилось четыре года. Он был поздним ребенком — долгие годы его родители, Нанда и Яшода, ждали его появления на свет. Долгие годы они каждую ночь видели его во сне. Иногда даже днем им чудилось, что младенец, прекрасный как цветок голубого лотоса, лукаво смотрит на них из-за угла или прячется от них за занавеской. Иногда им казалось, будто они слышат его звонкий, заливистый смех, звон ножных колокольчиков или топот его маленьких ног. Когда же тот самый младенец, который приходил к ним по ночам и чудился им днем, наконец родился у них, они не находили себе места от счастья.
Обычно младенчество (каумара) длится пять лет, следующие пять лет длится детство (пауганда), а на одиннадцатом году мальчик вступает в пору отрочества (кайшора). Кришна же рос ровно в полтора раза быстрее, чем обычные дети. Уже через пару месяцев после рождения он начал ползать во вриндаванской грязи и лепетать первые слова. Он как будто куда-то торопился.

Куда?

В младенчестве ребенок — игрушка своих родителей. Первые годы своей жизни мы дарим им. Мы щедро дарим своим родителям наслаждение нашей беспомощностью и полной зависимостью от них, сладкое наслаждение своим бескорыстием, побуждающим их самозабвенно служить нам. Это тот самый опыт, который когда-нибудь позволит им понять, как пастушка Яшода любила Кришну. Детство, пауганда, обычно начинается на шестом году. Чуть-чуть повзрослев, ребенок перестает принадлежать только своим родителям. Их любовь отныне он делит с любовью своих друзей. Утром он убегает из дома, и матери его остается только то и дело выглядывать во двор и в сгущающихся сумерках
долго выкликать дорогое имя. (Не потому ли в Индии повелось каждый день в сгущающихся вечерних сумерках звать имя Бога?)

Кришна торопился. Вместо пяти лет его младенчество кончилось за три года. Для Яшоды же они пролетели как одно мгновение. Как фейерверк, взлетая в небо, рассыпается тысячью волшебных звезд, и хочется продлить это чудное видение, но уже через миг от него не остается и следа. Еще на год Кришна продлил свое младенчество, потому что ждал своих друзей, неуклюже украденных четырех-головым Брахмой. (Солидарность, видимо, не чужда даже ему.) Когда же друзья вернулись, он вместе с ними с головой ринулся в водоворот пауганды.

Первой наступление пауганды заметила Яшода. Ее материнское сердце сжалось от тревожного предчувствия, когда однажды вечером Кришна, смутившись, запретил ей мыть его. Каждый вечер она с нетерпением ждала этого момента, когда маленький, чумазый Кришна, целый день возившийся в жирной вриндаванской грязи, пополам с коровьей мочой и навозом, придет домой, и она разденет его донага и будет поливать его нежное, как свежесбитое масло, тело подогретой водой из золотого кувшина. Всякий раз, когда она делала это в вечерних сумерках, ей казалось будто солнце опять, вопреки законам природы, всходило на небе. Потоки воды, смывавшие с его тела, напоминали ей потоки дождя, приносящие облегчение от палящего жара разлуки с ним. От бесконечной
синевы его тела, проступавшей из-под грязи, у Яшоды иногда кружилась голова, и ей казалось, что она вот-вот упадет в обморок от сладкого, мучительного счастья. Поэтому, когда Кришна в первый раз застеснялся своей наготы и запретил матери омывать себя, она испугалась.

Яшода попыталась было успокоить себя, что он еще просто младенец и это — его очередная забава, но в глубине души она знала, что ее маленький сын незаметно подрос. Она боялась признаться себе, что очень скоро он попросит у них с Нандой разрешения на целый день уходить в лес пасти коров. Разве могла она представить себе, что целый день его не будет дома, что раскаленное добела летнее солнце будет немилосердно печь его голову, а лесные колючки вонзаться в его нежные, как листики тамала, стопы, что лесные деревья, коровы, павлины и олени смогут слышать его хрустальный смех, а она — нет? 

 

Похожие записи