Исповедь


 

 

        «Добрый человек — это тот, кто помнит свои грехи и забывает свое добро, а злой — наоборот, тот, кто помнит свое добро и забывает свои грехи».

 

Не без стыда я припомнил, как с горящими глазами некогда доказывал кому-то (самому себе?), что нам не в чем исповедоваться и не о чем каяться. Пусть исповедуются те, кто грешит (например, христиане). А нам о чем каяться? Мы не едим мяса, рыбы, лука и чеснока, не пьем, не курим и только изредка думаем о незаконном сексе…

Я вспомнил, сколько раз (вслед за самим Шукадевой Госвами!) важно и чуть-чуть свысока объяснял, что у нас нет обычая искупать грехи, что искупают грехи только профессиональные грешники, а нам нечего искупать: у нас на устах всегда Святое имя.

Невдомек мне тогда было, что своими словами я перевожу себя из «профессионального грешника» в разряд «профессионального праведника», и еще неизвестно, что лучше. Почему не пришло мне на ум в тот момент знаменитое библейское высказывание о том, что на небесах больше радости об одном кающемся грешнике, чем о десяти праведниках?

Почему в голову мне не приходила мысль о том, что Бхактивиноду Тхакуру есть в чем каяться: амара дживана сада папе рата, Кришнадасу Кавираджу есть в чем каяться, Нароттаму Тхакуру есть в чем каяться и о чем сокрушаться. И делают они это не в уединении кельи, а прилюдно, на весь свет, не заботясь о тайне исповеди.

Мой внутренний оппонент уже приготовил ответ: «Бхактивинода, Кришнадас, Нароттам — они же просто пример грешникам подавали, потому и делали это прилюдно. Прилюдно я тоже могу. Потому что прилюдно — это не про себя. Когда мы каемся прилюдно, мы просто как бы еще раз заявляем всем, что нам каяться не в чем, но мы великодушно готовы подать пример настоящим грешникам: полюбуйтесь на нас, если уж мы каемся, то что же тогда вам грешным остается?»

Но кто дал нам право даже на мгновенье допускать, что великие ачарьи просто кокетничали, и, проливая слезы раскаяния, любовались собственной святостью, как это делаем мы?

Так почему же мы не каемся? Ответ на этот вопрос до боли прост. Потому что не видим собственного греха, не различаем его в своей душе. Похоже, что у нас просто за невостребованностью атрофировался стыд.

Блаженный Августин многие десятилетия спустя стыдился того, что подростком украл несколько груш, видя в этом своем проступке проявление вселенского зла. Бхактисиддханта Сарасвати Тхакур называл себя оскорбителем и всю жизнь не притрагивался к манго, потому что в детстве съел плод, не предложив его Кришне. До самых последних дней его сжигал стыд. А мне не стыдно. Наверное, потому что у меня на устах всегда Святое имя. Так? Правда, есть другое, более вероятное объяснение — отсутствие подлинной веры в Бога. На самом деле исповедь — это то, что должно постоянно происходить в нашем сердце, ибо Изначальный Исповедник испокон веков живет там и ждет, когда же мы заплачем и ужаснемся.

Сам Кришна говорит в «Гите» (7.28), что избавиться от иллюзии, приковавшей нас к этому миру, и поклоняться Ему с неколебимой решимостью может только тот, кто полностью чист от греха:

йешам тв анта-гатам папам
джананам пунйа карманам
те двандва-моха-нирмукта
бхаджате мам дрдха-вратах

  Бхактивинода Тхакур пишет, что вера (шраддха) — это шаранагати, предание себя Богу, и начинается она со слез раскаяния, дайиньи. Только заглянув в свое сердце глазами, омытыми слезами, мы сможем увидеть в нем анартхи и грехи, которые сейчас надежно скрыты от нашего взгляда.

 * * *

 И все же, почему у вайшнавов нет обычая исповеди? Или все-таки есть?

 * * *

 Кришна пришел к Лале Бабу во сне. Он улыбался.

— Я очень доволен твоим служением. И все же Я хочу попросить тебя еще об одном одолжении.

— Одолжении! Прабху, Ты можешь только приказывать Своему слуге, а не просить меня об одолжении.

— О Лала Бабу, неужели ты не знаешь, что Мне нравится выпрашивать милостыню у своих преданных? Хотя все принадлежит Мне и нет такого места, где бы Я не жил, Я питаюсь только тем, что подносят мне Мои бхакты, и живу только в храмах, построенных ими. И теперь Я хочу, чтобы ты построил Мне еще один храм.

— Еще один храм? Прабху, Ты же знаешь, что я нищий. Я растратил все деньги, которые у меня были. У меня больше нет ни пайсы. Как же я смогу построить еще один храм для Тебя?

Лала Бабу, и вправду, был нищим. Он оставил все, что у него было: красивую жену, маленьких детей, пост Губернатора Ориссы, огромные богатства, доставшиеся ему по наследству, роскошный дом, почет, уважение. Во Вриндаване он жил как обыкновенный нищий. С утра до вечера он занимался бхаджаном, а когда темнело, шел просить милостыню и перед сном ел то, что ему подавали.

Часть своих огромных богатств он оставил жене и детям, а другую потратил на восстановление древних храмов Вриндавана, строительство дхарма-шал и поклонение Божествам в старых храмах. Кроме того, он построил во Вриндаване огромный, пышный храм, в котором каждый день кормили сотни садху. При этом сам он продолжал жить на подаяние.

Когда храм был построен, в нем установили удивительной красоты Божества Шри Шри Радхи-Кришначандрамы. Казалось бы, чего еще мог просить у него Кришна? Все, что у него было, Лала Бабу уже отдал…

— Я знаю, что ты от всего отказался и живешь на подаяние. Но храм, который Я прошу Тебя построить, может построить только тот, кто от всего отрекся. Я хочу, чтобы теперь ты воздвиг для Меня храм в своем сердце. До сих пор ты строил храмы снаружи, теперь построй храм внутри, так, чтобы Я навеки поселился в нем. Сейчас Я стучусь в твою дверь и прошу у тебя бхикши.

— Тогда скажи, что я должен делать, чтобы этот храм возник.

— Сначала обойди вокруг Враджа и побывай во всех местах, связанных с Моими лилами. Затем поселись у Говардхана и занимайся там бхаджаном. Когда придет твой срок, ты сам поймешь, что тебе нужно делать, чтобы превратить свое сердце в храм.

Лала Бабу поступил так, как велел ему Кришна. Он обошел вокруг Враджа-мандалы и поселился у Говардхана. Каждое утро до рассвета он обходил вокруг Гирираджа, а потом забирался в пещеру и до вечера занимался там бхаджаном.

Однажды, когда он обходил Говардхан, пуджари из храма Гирираджа сказал ему: «Баба, не ходи сегодня за милостыней. Вечером я сам приду к тебе в пещеру и принесу прасад от Гирираджа». Однако вечером начался страшный ливень, который не прекращался целую ночь. Вода лилась с неба сплошным потоком, так как будто Индра снова решил обрушить свой гнев на Врадж, поэтому пуджари не осмелился выйти из храма, но мысли о голодном Лале Бабу не покидали его. Когда дождь немного приутих, он решил срочно отправиться в пещеру. Тарелка с прасадом была давно приготвлена и ждала Лалу, но когда он хватился ее, то не нашел на месте. Так как он сильно спешил, то у него не было времени думать над тем, куда могла деться тарелка. Он быстро наложил еще одну тарелку и пошел в пещеру Лалы Бабу.

Увидев его, Лала удивленно поднял брови: «Чего еще ты мне принес? Я и так не доел то, что мы принес мне в первый раз». Пуджари с неменьшим удивлением увидел пропавшую тарелку и недоеденный прасад в пещере Лалы Бабу. «Кто принес все это сюда?» «Ты хочешь сказать, что это был не ты?». «Разумеется, не я». «Опомнись. Ты принес сюда эту тарелку в самый разгар дождя, а я еще отругал тебя за то, что ты промок до нитки. Как же ты мог так быстро об этом забыть? Может быть, ты обкурился, дорогой?»

Но пуджари знал, что он не курил ганджи. Он продолжал с ужасом и удивлением смотреть на Лалу, пока слезы градом не покатились у него из глаз. Голос задрожал, а руки сами потянулись к стопам Лалы: «Своей любовью ты завоевал сердце моего Гирираджа. Это Он не позволил тебе голодать». Когда смысл этих слов дошел до Лалы Бабу, дрожь пробежала по его телу, и, лишившись чувств, он упал на пол своей пещеры. Придя в себя, он стал плакать и сетовать на свою судьбу: «Прабху, Тебе пришлось перенести столько беспокойств из-за слуги, который не сумел даже узнать Тебя! Но как Тебя узнаешь, если Ты Сам не хочешь того? Однако если Ты можешь быть так добр к своей недостойному слуге, то почему Ты не захотел, чтобы я узнал Тебя? Не для того ли, чтобы страдания мои в разлуке с тобой стали еще сильнее?»

Кришна пришел на мгновение, чтобы снова покинуть Лалу. Храм из камня и цемента построить было легче. Шли годы. На нем была только каупина и кантха (лоскутное одеяло). Каждый день он выходил собирать милостыню, каждый день повторял святое имя и слушал «Шримад-Бхагаватам», каждый день обходил Гирирадж, каждый день омывался в святых кундах, но неведомые, давно забытые грехи и впечатления прошлой жизни изнутри продолжали подтачивать его бхаджан.

Часто он ходил во Вриндаван, чтобы проверить, как в построенном им храме поклоняются Кришне, но сегодня он пришел в этот храм, чтобы плакать. «Прабху! Я знаю, что до сих пор не смог построить храм в своем сердце. Мой гуру сказал мне, что сердце мое по-прежнему оскверняют тонкие самскары. Но до тех пор, пока я сам не увижу этих самскар, как я смогу устранить их? Я слеп, и без Твоей помощи я никогда не смогу их увидеть. Я так и останусь со своей грязью, и храм, который Ты хочешь от меня, так и останется недостроенным». Всю ночь он не сомкнул глаз. Молитва перемежалась со слезами, отчаяние сменялось надеждой, а Кришна все так же невозмутимо улыбался, как будто не обращая никакого внимания на его муки. Никогда прежде он столько не плакал, и эти обильные слезы смыли катаракту с его глаз. Утром он увидел в своем сердце то, чего не видел прежде. «Я отрекся от мира. Я оставил этот мир с его пустой роскошью, тщеславием и суетою. Но отрекся ли я от суеты сует, свободен ли я от тщеславия своего отречения? Не горжусь ли я своей святостью и отрешенностью? Не считаю ли я в глубине души, что лучше других, тех, кто не спешит отрекаться от мира? До конца ли свободен ли мой ум от злобы, обиды и зависти? Если это так, то почему, идя просить милостыню, я так тщательно обхожу дом Лакшмичанда?»

Сетх Лакшмичанд построил во Вриндаване знаменитый храм Ранга-джи. Он был давним соперником Лалы Бабу. Построенные ими храмы находились по-соседству, оба кормили садху и строили дхармашалы, оба были преданными Кришны. Некогда Лале пришлось подать в суд на Лакшмичанда, оспаривая право собственности на спорный участок земли. Суд Лала выиграл, но глубоко скрытая ревность по-прежнему оставалась в его сердце. Только сегодня, после бессонной ночи, он впервые смог до боли отчетливо увидеть ее. Ему было больно, но боль сулила исцеление. «Сегодня же я вырву из своего сердца эту ревность», — решил он.

Перед храмом Ранга-джи в назначенное время как всегда собралась большая толпа садху. Красивый и высокий нищий с караталами и сумой на плече выделялся среди них. Он самозабвенно пел Святое имя, и слезы катились у него из глаз. Привратник сразу узнал этого нищего. Он зашел во внутренние покои и объявил Сетху: «Лала Бабу стоит перед твоими дверьми. Он пришел за милостыней». Сетх не мог поверить своим ушам. Поторебовалось несколько минут, чтобы он пришел в себя. подумав немного, он приказал, чтобы ему принесли сто золотых. Положив их на поднос, он насыпал на него лучшего риса, дала и муки, положил несколько бананов и с этим подносом сам вышел к толпе. Подойдя к Лале он поставил поднос у его стоп и почтительно склонился перед ним: «Бабаджи, я безмерно благодарен тебе за то, что ты очистил это место своим присутствием. Пожалуйста, прими от меня этот скромный дар».

— Я пришел к тебе за милостыней, Сетх-джи, а твой поднос не похож на милостыню.

— Ты прав, Лала. Это не милостыня. Ты — царь, переодетый нищим. А мне не пристало подавать милостыню царю. Когда-то мы поссорились с тобой. Тогда ты одержал надо мной свою первую победу. Сегодня ты одержал ее во второй раз. В первый раз ты отобрал у меня землю, которую я считал своей. А сегодня ты завоевал мое сердце. Поэтому я принес тебе не милостыню, а дань, по праву принадлежащую тебе. Дань, которую вассал должен платить своему повелителю в знак признания его власти.

Сетх плакал. Лала Бабу тоже.

— Нет, нет, Сетх-джи. Нищий всегда останется нищим. Мне нужна от тебя всего лишь горстка риса. Пожалуйста, дай мне ее и вместе с нею подари прощение. Если я когда-то по неразумию обидел тебя, прости меня, пожалуйста. Кришна твой, и сегодня я пришел к тебе за благословениями. Благослови меня, чтобы сердце мое очистилось, чтобы когда-нибудь я удостоился милости Кришны. Ничего другого я не хочу (1).

* * *

 Моя беда в том, что я хочу другого. И так как я хочу другого, я все никак не увижу, в чем же мне каяться. Поэтому я не плачу. Я смотрю на свои грехи сквозь призму своих же грехов, и вижу внутри одни добродетели. Чтобы исповедоваться, сначала нужно хотя бы захотеть увидеть свой грех, иначе по старинной привычке я буду исповедоваться только в своих добродетелях.

Выплавить всю скверну из нашего сердца может только пламя стыда. Стыд — это тот самый огонь, который Господь велел разжечь в своем сердце Брахме в ответ на его немой вопрос: «Что же мне делать?» — «Та-па!» — прозвучал его приказ. «Тапа» значит огонь, огонь аскезы и раскаяния. Это тот самый огонь, благодаря которому Господь Сам в конце концов появился в его сердце: тене брахма хрда йа ади-кавайе (ШБ 1.1.1). Атапйамана-хрдайе аваситам (ШБ 3.31.13) — Господь живет только в кающемся сердце.

Но, увы, лукавый мой ум привык утешать меня. Он научился услужливо задувать пламя стыда еще до того, как оно разгорится. Ум действует как универсальное болеутоляющее, которое всегда при себе. Это изначальный и самый могущественный наркотик, подаренный нам Творцом: он то погружает нас в эйфорию самолюбования, то опьяняет грезами о счастливом будущем, когда больно, он успокоит любую боль, а если нужно, то и усыпит. Иногда он может даже чуть-чуть разбередить рану, но только для того, чтобы сразу следом за этим шепнуть: «Смотри, как красиво ты мучаешься! Это потому что ты такой чистый и безгрешный».

Лукавый мой ум щедро подарил мне несколько томов Раджниша и Уолша, которые на все лады объясняют мне, что нужно просто полюбить себя бескорыстно и безусловно. Многомудрый Уолш говорит, что религиозность внушает человеку чувство вины, а духовность от него избавляет. Он забывает только добавить, что это «духовность» кошек и собак, которым чувство вины тоже неведомо. полюбить Бога может только мягкое сердце, а «ничто так не размягчает сердца, как сознание своей вины, и ничто так не окаменяет его, как желание быть всегда правым» (по Талмуду).

Лукавый мой ум, у каких аллопатов ты научился тому, что исцелиться — значит заглушить боль? Почему никто не объяснил тебе, что боль целительна, а наркотическая самоуспокоенность губительна? Пока ты будешь со мною, я останусь здесь, убаюканный твоей колыбельной песней. Поэтому я буду бить тебя до тех пор, пока ты не научишься говорить правду (2).

 ПРИМЕЧАНИЯ

 1. Шрила Прабхупада пишет в «Нектаре преданности»: «Даже не так давно, около двухсот лет тому назал, один богатый землевладелец из Калькутты по имени Лал Бабу стал вайшнавом и поселился во Вриндаване. Он просил милостыню, ходя от двери к двери, и приходил за милостыней даже к своим политическим противникам. Просить милостыню — значит быть готовым выносить оскорбления от людей, к которым вы пришли. Это само собой разумеется. Но нам нужно научиться терпеть такие оскорбления во имя Кришны».

2. Шрила Бхактисиддханта Тхакур Прабхупад говорил, что главным качеством вайшнава является шаралата (вайшнавата — это шаралата). Шаралата значит бесхитростность, простота и прямота, готовность повиниться и признаться в своих грехах всем, и прежде всего самому себе.

Похожие записи